Общество

Письмо неНавальному или нужны ли государствам и империям ветераны?

В те дни, когда шел процесс против российского политика Алексея Навального якобы из-за оскорбления ветерана Второй мировой войны (у них принято называть Великая отечественная война) кто-то из моих русских друзей по Фейсбуку написал пост о том,  как важны письма для политзаключенных. Я решил, что надо бы написать письмо Навальному, а может быть и неНавальному. 

И на то у меня, внука невероятным образом пострадавшего ветерана войны, были две причины:
Во-первых, я считаю, что весь этот бесчеловечный процесс — фарс, организованный властями, которым на самом деле плевать на граждан, включая ветеранов ВОВ и Навальному мстят, во-вторых, ему будет приятно читать, что я – таджик, представитель народа наиболее пострадавшего от русских националистов и фашистов, не считаю его националистом и более того, поддерживаю его идею введения визового режима с Таджикистаном. Хотя уверен, что после прихода к власти он не сделает этого, как и абсолютное большинство российских политиков, ибо имперскости и шовинизма у них хоть отбавляй.
Сел за ноутбук и что-то хлынуло. Не уверен, что получилось письмо. Не уверен в стиле изложения и своем русском, но решительно уверен, что история моего деда, участника ВОВ Раджаба Холова и есть настоящее отношение государство к ветеранам и люди должны об этом знать.

***

Лето 1988 года. Пионерский лагерь в местечке Чилча Файзабадского района Таджикской ССР.
Военные сборы для советских школьников в 60 километрах от Душанбе.
Все мальчики 33 школ горного района советской империи собраны на подготовительные военные сборы.
Нам выдали специальную полувоенную форму, противогаз и некоторым- деревянный макет автомата Калашникова. Другие должны были смастерить сами.
Только у меня “калаш” чернильного цвета.  Красок цвета хаки и зеленого дома не оказалось. Зато пригодились чернила, которыми мы уже в школе не пользовались.
Над моим «калашом» в «военном лагере» не смеялись только ленивые. Он был максимально тонким и без магазина. (Прям как у Лукашенко в первые дни белорусских массовых протестов августа 2020 года) .
Только одноклассники знали, что их староста класса- лучший стрелок в округе, хоть и стреляет с левого плеча, по долгу задерживая дыхание.
Живем в летних домиках в режиме советских военных. С подъемом в 7.00 до отбоя строго в  22.00 в воздухе витают одни гормоны.
Из-за плотности патрулей с учителями противостояние школ проходит в основном жестикуляциями и насмешками. Самые языкастые и смелые соревнуются у столовой.
Там, иногда свой обед приходится ждать до полу часа. Редко, но все же парни цепляются, зарабатывая внеочередной наряд в столовую или марш-бросок в противогазах.
Впервые в жизни мы бежим каждое утро с голым торсом. На построении каждая «рота» хочет выглядеть самыми крутыми и самыми нахальными. Верхом наглости считается исковеркивание слов солдатских песен на русском: «шалдат вернется ты только жди!»
Большинство кажутся потерянными. У некоторых, включая меня, явное преимущество перед другими: есть знакомые из других школ. В основном это участники олимпиад и различных конференций. Но конфликтов не избежать.
Парни с 1-й школы из центра района и 7-й школы из Худжамард считают нас, парней из 27-й школы, деревенщинами. Мы их — «курящими чмариками». Нас лет пять на улице и в школе учат быть лучше районных и городских во всем. На олимпиадах наши основные конкуренты — их одноклассницы.

После того, как от их красивых причесок ничего не осталось, мы разбили 1-школу в футболе и, набрав наглости, устроили для парней из этих двух школ куштигири (борьбу) на бетоне.
На хорошо помытом бетоне около расположения нашего отряда наш борец, победитель многих республиканских соревнований Пирмухаммад Тоиров уложил первых троих, включая весьма достойного соперника — единственного русского парня.
Я объявлял условия: “Тоджики, самбо, дзюдо, греко-римская сам выбирай и выходи на этот чистый бетон! Кто еще хочет поцеловать землю родную?…”. Мой русский казался нашим парням безупречным. Почти каждый их них давал понять, что парни с райцентра с их русскими словечками и нагловатыми лицами нам никто. Рыжий Нарзулло Холов уложил еще одного. Эраджа, брата знаменитого пахлавона  Самандара “Тигра” Каландарова не нашли в палатках. Весь лагерь трубил об этом. Ночью военрук даже похлопал по плечу Пирмухаммада и разрешил есть еду, которую привезли родители 6- 7 парней из Хаймахмади.
Их было мало, поэтому их распределили в нашу “роту”. Меня поразило, что все они были выше и крепче нас, но были добры к друг другу и ко всем в лагере. Эдакие таджикские Чуды. Они не хотели ни с кем соревноваться. Первые два дня наши парни начали их журить, но как-то сами по себе перестали.
Настоящим культурным шоком было для нас то, что их через три-четыре дня после приезда навестили родители. По-настоящему, как солдат. Мы откровенно смеялись над ними.  Но и удивились, что их родители говорили с сыновьями на равных, как со взрослыми и привозили много вкусной еды.
И эти парни делились едой со всеми. У нас же еду можно было только отобрать…

Через пару дней после этого, ранним благоухающим утром ко мне, стоящему у окна летней террасы, подходит военрук Кунгурот Самиев.
Он же поэт Сайкал, член Союза писателей Таджикистана и мой школьный учитель по литературе и военной подготовке.
У меня с ним особые отношения. Он не очень жалует меня, отличника школы и заносчивого подростка, а я отвечаю ему взаимностью. Хотя сам влюблен в его дочку, безумно красивую и миниатюрную Н, что на год младше меня. Я пишу ей проникновенные письма и не признаю авторитет ее отца, ни разу не говоря об этом, но в отличие от других отличников школы- стихи его не читаю. Они меня не трогают.
Наш военрук, мужчина лет 40 с небольшим животом, с укладкой на верх аля-Турсунзаде или советский босс весьма воспитанный и ни разу не ругающийся человек, с недовольным видом говорит:
— Дустов, что опять натворили?!
— Ничего такого, муаллим, — отвечаю спокойно, а сам думаю о том, что опять придется прикрыть кого-то из ребят. С 1-го по 10-й класс, за исключением 2-го класса, когда я на полгода не был старостой класса, я прикрывал всех и каждого из одноклассников, очень редко в старших классах сам назначая того или другого виновным.

—  Тебя и меня к начлагерю Бакоеву вызвали! — с недоумением и очень расстроенным голосом сказал он. Я молчу. Он все пытается гадать, почему же нас «вызвали на ковер». Я ничем не могу ему помочь. Меня ненадолго охватило беспокойство, но мысль о том, что надо надеть солдатский ремень и в полной выправке идти к руководству лагеря улетучило беспокойство.
Всю дорогу поправляя солдатскую убогую пилотку, мы спустились вниз к столовой к кабинету начальника лагеря, военного комиссара Файзабадского района, майора Бакоева. (К старшему брату небезызвестного главы «Таджикских трудовых мигрантов» в России Каромата Шарифова).

В его небольшом кабинете уже сидели почти все военруки, они же командиры ученических рот.
Учитель Самиев отдал честь и отрапортовал о нашем прибытие. Я приложил руку к виску и в отличие от учителя тут же получил предложение сесть на мягкий стул.
Пока я неуверенно ставил левую ладонь на стол, майор Бакоев задал вопрос. Естественно на русском:
-Товарищ курсант, вы писали письмо на имя маршала Язова?
Мой учитель, честный советский человек побледнел. Я был спокоен, так как догадался о чем речь:
-Так точно, товарищ майор!

Майор встал и с присущей военным серьезности, но без всякой тени пафоса сообщил:
-Товарищ курсант, на ваше имя поступил ответ Министра Обороны СССР, Маршала Совесткого Союза Дмитрия Тимофеевича Язова!
Я был очень рад ответу, которого ждал больше года и как настоящий советский школьник рассчитывал, что письмо, адресованное мне, я получу и почитаю сам. И теперь точно всё расскажу деду и отцу.  Но военный комиссар, похоже уже не в первый раз читавший письмо, прочитал его громко присутствующим.
Министр в письме благодарил автора письма за проявленную инициативу и сообщил, что мое письмо отправлено в какое-то отделение Центрального военного архива и еще куда-то в Ленинград.
Когда майор закончил, он попросил меня на фарси рассказать предысторию письма.
Я рассказал присутствующим, что мой дед со стороны матери Раджаб Холов (1916 года рождения), как и дед по отцовской линии Махмуд Шоев, является участником Второй мировой войны и, что начал войну в Харькове и закончил тяжелым ранением в Будапеште. Был трижды ранен на фронте. Хотя из-за увечья правой руки не должен был даже попасть в армию.
После ранения и контузии в Будапеште, он оказался в госпитале в Самаре без документов. В  1945 году он вернулся в Таджикистан и хотел навсегда забыть ужасы войны. Его попытки восстановить документы не увенчались успехом. Бюрократам были нужны бумажки.
Он был глубокого религиозным человеком и не любил рассказывать о войне, за редким исключением, когда говорил о неком выдающимся «вояке» по имени Гадо из Гарма, о том, как прощался с жизнью при каждом ранении, о убитых товарищах. И о том, как однополчане любили его- человека щедро уступающего им свои «150 грамм фронтовых».  После одного из таких рассказов, я, ученик 7 или 8 класса  “во имя высшей справедливости” написал статью в районную газету, а затем письмо в Министерство обороны СССР с просьбой помочь в восстановлении документов настоящего ветерана войны. Статью, вышедшую на двух полосах, я показал родителям, но о письме в Москву не стал говорить. Хотел сделать сюрприз.
Вот Министерство обороны и ответило. Мой учитель уже светился и даже успел что-то сказать о том, что я весьма прилежный ученик.  Майор поблагодарил меня и распорядился собрать «общеполковое» на плацу. Мы с учителем вернулись в импровизированную казарму.

По дороге учитель расхвалил меня и на радостях я ему сообщил, что это не мое первое письмо и что я еще писал письмо поддержки Михаилу Горбачеву после прочтения какой-то статьи в газете «Аргументы и факты», которую вместе с «Наука и жизнь», «Советский спорт» и «За рулем»  регулярно выписывал мой отец.  Еще не закончив, я почувствовал, что это расстроило его. Позже понял, что он из тех, кому реформы Михаила Сергеевича были не по душе.

Через час- полтора при «полковом построении» меня вызвали из строя и объявили благодарность военного комиссара, вручили какую-то грамоту и увольнительную на день.
Наши парни гордились новым достижением «роты».  Несколько ребят из других школ подходили ко мне и интересовались этой историей. Увольнительной я не воспользовался.

С того дня я помню ужасный звук стука своих кирзовых сапог на плацу и себя худощавого, почти дистрофика с тонкой шеей, строевым шагом идущего к майору Бакоеву и свой первый и последний «Служу Советскому Союзу»,  а с тех учений отличную стрельбу  и первое место в  личном и командном зачете вместе с одноклассником Зайдулло Рахимовым.
Борьбу за справедливость и права ветерана войны  я конечно же продолжил. Писал в разные инстанции и ходил пару километров в почтовое отделение в селе Сарай за письмами. Почтальон, которому я решил со второго раза не уступать по 5-10 копеек из денег, что мне присылали за статейки в газетах и журналах почтовым переводом, не приносил нам письма. Мстил школьнику, который не признал его систему взаимоотношений с «клиентами». Когда я об этом рассказал отцу он еще больше удивил меня: оказывается все они оставляют кассиру в совхозе по рубля с каждой заплаты.

Через два года я нашел в городе Душанбе ветерана, с которым дед служил в начале войны и был вместе награжден. Его звали дед Шараф и он жил на улице Шараф за Кохи Борбад.
Когда я искал его дом, случайно наткнулся на родственников тех, кого обвиняли в убийстве писателя Фазлиддина Мухаммадиева. Узнав о моих поисках, они просили помочь их несправедливо обвиняемым родственникам и “написать в Москву”, но это было выше моих сил и возможностей.

Дед снисходительно относился к моим поискам и говорил, что для государства выгодно, чтоб он был “без вести пропавшим”. Но был рад, что я нашел деда Шарафа, с которым из-за болезни дед так и не встретился и поручил дяде навестить его много раз.

Собранные данные я также выслал в Центральный архив МО СССР, но вскоре Совесткого Союза не стало, а в Таджикистане началась первая гибридная война в СНГ (1992-1997) Квачковых-Каримовых. Вскоре не стало и деда. Герой и защитник Отечества, который ни разу не считал себя героем, ушел из жизни с осколком в правой ноге. Когда он лежал на смертном одре и нуждался, что его поднимали, просил, чтобы это делал невероятной силы дядя Тоджиддин. Дед хоть и был худым, но тяжелым и шутил, когда его единственный сын дядя Махмадулло поднимал его: “Оҳан дорум бачам”/”Так во мне железо”.

На сайте «Память народа» есть информация о моем другом деде Шоеве Махмуде, кавалере Ордена Отечественной войны II степени. Он жил в Вахдате и был почитаем властями и особенно ветеранами. Они знали, что он был призван в 1939 году и прошел войну от Финляндии до Халхингола. Он тоже не любил говорит о войне и фильмы о войне не смотрел.

Дед Махмуд был крепким, в меру жизнерадостным и состоятельным человеком, на протяжении 40 лет каждый день подметал мечеть в своем городе. Даже тогда когда здоровье ему этого не позволяло. На то была причина. Воина-немца он уважал, к японцам относился снисходительно. Бабушки рассказывали, что первые годы после возвращения он все время на русском говорил. Куда его только жизнь не бросала и после войны. Его в числе первых переселили из родных прохладных мест в Вахшскую долину. Но одна боль была с ним всегда.
Моему отцу и еще нескольким он говорил об этом, мне в том числе. Ему было невыносимо больно от того, что ему однажды пришлось выполнить приказ № 227, чтобы спасти новобранца. Раненный комиссар под трибунал требовал открыть огонь из пулемёта по двум советским солдатам. Они с листовкой в одной руке и винтовкой в другой шли сдаваться и не реагировали на выстрелы в воздух. Новобранцу не хватало духу и приказ выполнил он. Одного из них, мусульманина из соседней республики он знал….Было разбирательство, но он не мог простить себе убийство не врага. Потому и просил своего Создателя простить его. Плача подметал и молился.

Деда Раджаба Холова также навещали ветераны и их сыновья, но власти так и не признали его ветераном.  Уже тогда я понял, насколько система власти может быть несправедливой, насколько она ужасно эксплуатирует одних и почитает других, насколько она избирательна и в этой избирательности бесчеловечна. «Их медальки ничего не стоят. Человек важнее»- говорил дед.
В 1989 году, когда мне, закончившему среднюю школу № 27 с одними оценками «отлично»,  дали серебряную медаль вместо золотой, объяснив, что «по плану району не полагается еще одна золотая медаль», я отказался ехать в районный отдел народного образования, чтобы получить медаль.   Возможно, я неосознанно так протестовал против несправедливости государства.  Государства, идеалы которого, оказывается, ничего и не стоят. Дед был прав. Люди важнее.

Навальный, любой другой россиянин -неНавальный, любой другой человек на Земле важнее, чем все идеалы государств и империй, какими бы серьезными и нужными они не казались.

Сайидмухиддин Дустмухаммадиён

Источник:

https://euctj.org/ru/pismo-nenavalnomu-ili-nuzhny-li-gosudarstvam-i-imperiyam-veterany/?fbclid=IwAR3zf_wesyXL3VoV65Bqdbb5Z7dvjauowAhPGBexzsdqUQj7QEBJy1wEVnE

© 2019 TAJINFO. Все права защищены..Design & by Jamoliddin Jum^a

Поиск